Жил-был на опушке большого, шепчущего леса добрый, да бедный дровосек. Жил он в маленькой тёплой избушке с женой и двумя детьми от первого брака — смышлёным мальчиком по имени Гензель и ласковой сестрицей его, Гретель. Настали тяжёлые времена: едва-едва удавалось насытить животы. В один год лютая беда пришла в те края — голод. И всё труднее становилось дровосеку добыть хлеба на всех.
Как-то вечером, когда лунный свет заглянул в окошко, лежал дровосек без сна, сердце его от тяжкой думы ныло. Вздохнул он и говорит жене: — Что же с нами будет? Как нам кормить детишек, коли и самим не хватает?
Жена, тоже не находя покоя, шёпотом отвечает: — Послушай, милый. Завтра уведём Гензеля и Гретель в самый гущи лес, где деревья стеной стоят. Разведём им костерок, дадим по кусочку хлебца. Скажем, будто пошли за хворостом. А там, глядишь, кто добрый попадётся да приютит их. И не доведётся нам смотреть, как они голодом маются.
У дровосека глаза слезой наполнились. — Нет, жена, не могу. Как брошу своих деток в лесу? А если испугаются, заблудятся?
Но жена мягко, да твёрдо говорит: — Если ничего не сделаем — всем голодать. Надо набраться храбрости. Сказывала она тихо, да уверенно, и в конце концов дровосек согласился, хоть сердце у него вопило от жалости к детям.
А Гензель с Гретелькой в своих постельках не спали — пустые животики урчали. Слышали они каждое слово. Глаза у Гретель наполнились слезами. — Что с нами будет, Гензель? — шепчет.
Гензель обнял сестрёнку: — Не бойся, Гретель. Я всё придумал. Я о нас позабочусь. Когда в доме стихло и родители заснули, Гензель тихонько поднялся, надел курточку, на цыпочках прокрался к задней дверце. А на дворе луна сияет, и белые камешки на земле блестят, будто крошечные звёздочки. Насыпал Гензель карманы камешками, сколько унесёт, да обратно — тихим ходом.
— Не страшись, сестрица, — прошептал он Гретель. — Засыпай. Обещаю: всё будет хорошо. Прижалась Гретель к брату, и вскоре оба заснули.
Ещё солнце не встало, а мачеха уже будит их ласково: — Подъём, сонечки. Пойдём в лес — помогать отцу хворост собирать. Дала каждому по крошке хлеба. — Это вам на обед. Не торопитесь съесть: до вечера другого не будет. Гретель спрятала хлебец в передник, а у Гензеля карманы и без того были полны камешков.
Пошли все в прохладный, зелёный лес. Идут, а Гензель всё оглядывается да останавливается. Отец заметил: — Отчего ты, сынок, всё назад смотришь?
— Да это я на нашу белую кошку гляжу: сидит на крыше, лапкой нам машет, — отвечает Гензель. Мачеха усмехнулась: — Какая кошка, Гензель! Это солнышко на трубе играет. Только Гензель вовсе не на кошку глядел: каждый раз, обернувшись, он ронял на тропу по белому камешку — дорожку метил.
Добрались они, наконец, до самой сердцевины леса, где сосны да ёлки плечом к плечу стоят. Сказал дровосек: — Давайте-ка наберём хворосту да разведём костёр, чтобы вам не зябнуть. Набрали Гензель с Гретелькой сухих веток, сложили их в большую кучу. Отец высек огонь, и пламя заплясало, затрещало, грея руки и лица.
— А теперь, детки, отдохните у огня, — молвила мачеха ласково. — Мы с отцом пойдём ещё хворосту наберём. Как соберёмся домой — вернёмся за вами. Сели Гензель и Гретель рядышком у костерка, да и слушают, как лес тихонько дышит и шепчет вокруг.
Сидят Гензель с Гретель тихонько у тёплого, потрескивающего костерка, слушают, как шелестят листья да перекликаются в высоких кронах птички. Солнце поднялось высоко над лесом. Животики у них завурчали — достали они свои крошечные кусочки хлебца, что мачеха дала, и стали понемногу поклёвывать, чтобы надольше хватило.
Сидят они, а из чащи всё слышно: тук-тук, тук-тук — точно топор стучит. Улыбнулись друг другу Гензель с Гретель: подумали, что отец где-то рядом дрова рубит. Да только день клонится, а стук не ближе и не дальше — всё ровно да ровно. Не ведали дети, что отец привязал к старому сухому стволу ветку: ветер налетит — ветка по дереву бух да бух, будто топором рубят.
Ждали они, ждали — да никто не идёт. Огонёк утих, тени вытянулись длинные. Обнял Гензель сестричку за плечи, пригрел, и скоро смежились у них глазёнки; уснули оба, свернувшись клубочком у затухающего костерка.
Проснулись — в лесу темно да тихо. Поднялась луна, льёт сквозь листву мягкий свет. Страшно стало Гретель. Шепчет: — Гензель, как же нам домой дорогу найти? А Гензель сжал её ладошку и тихо говорит: — Не бойся, Гретель. Когда луна яркая — и тропка видна. Помнишь белые камешки? Я их по дороге ронял — они нас выведут.
И вправду: заблестели на земле в лунном свете белые камешки, точно крошечные серебряные монетки. Взялись дети за руки — и шаг за шагом пошли по спящему лесу по каменной дорожке. Ночь прохладная, тишина кругом, да дети храбрые, а камешки мерцают им вперёд, верно ведут.
Шли они всю ночь, а как только небо на востоке порозовело, видят — вдалеке их маленькая избушка. Сердца у них так и подпрыгнули от радости, пустились бегом к дверям. Мачеха отперла, удивилась: — Долго же вы проспали в лесу! Мы уж и не чаяли дождаться! А отец так обрадовался, что прижал их крепко-крепко, а в глазах у него слёзы заблестели. Очень соскучился он по деткам и рад был, что они целы.
Пожили они немного тихо да мирно, да ненадолго: хлебушка в доме снова стало впритык. И вот ночью, когда Гензель с Гретель лежали на постелях, слышат — шепчет мачеха отцу: — Хлеба почти не осталось. Уведём детей в лес ещё дальше, в такую глушь, чтоб пути обратно не нашли. Иного выхода нет. У отца сердце потяжелело: ему бы последний кусок на всех поделить. Да мачеха слушать не хочет, и в конце концов он с большой горестью согласился.
Всё это слышали Гензель с Гретель. Когда в доме стихло, Гензель хотел было снова улизнуть во двор камешков насобирать, да дверь на сей раз крепко-накрепко заперта — не выскочить. Тогда он прижал Гретель и зашептал: — Не пугайся. Засыпай. Добрый Господь нас не оставит.
Едва занялась заря, мачеха подняла детей и каждому дала по кусочку хлеба, ещё меньшему прежнего. Гензель сунул свой в карман и, как пошли, стал ломать его в мелкие крошки. Идут они, а он то и дело остановится да бросит позади крошечку. Спросил отец: — Что ты всё останавливаешься, сынок? А Гензель отвечает: — На мою белую голубку гляжу — на крыше сидит, мне на прощанье кивает. Мачеха усмехнулась: — Какая голубка! Это солнышко на трубе играет. А Гензель всё ронял крошки, дорожку метил — надеялся с их помощью дорогу домой сыскать.
На этот раз мачеха завела их в самую глухую чащу, дальше, чем когда‑либо прежде бывали. Развела большой костёр и говорит: — Сидите тут да отдыхайте. Как устанете — и поспите. Мы за вами вернёмся, как только управимся. Прижались Гензель с Гретель рядышком у огня, за руки держатся, слушают, как дышит тёмный лес, и всё надеются: авось найдётся дорожка домой.
Когда солнце взошло высоко, Гретель тихонько переломила свой крошечный кусочек хлеба пополам и поделилась с братцем: его-то кусок ушёл по дороге — всё крошками метил, думал по ним домой вернуться. Сидели детки под высокими деревьями, поклёвывали хлебец да прислушивались к мягким лесным шорохам. Поели скромно — и сморил их сон; свернулись рядышком, а над ними в листве пляшут тёплые солнечные пятна.
К вечеру в лесу стало тихо и прохладно. Проснулись Гензель с Гретель: думают, вот-вот покажутся отец или мачеха — ан нет, никого. Потемнело небо, выглянула из‑за туч луна и пролила мягкий, серебряный свет. Страшновато стало Гретель, а Гензель сжал её ладошку и шепчет: — Не бойся, Гретель. Как засияет луна — увидим хлебные крошки, что я ронял, они к дому выведут.
Встали, огляделись. Лунный блеск дрожит на листьях и мшистой земле, да только крошек не сыскать ни одной: все лесные да полевые пташки слетели, склевали до последней. Держится Гензель, бодрит сестрёнку: — Скоро найдём тропку, — говорит, а у самого на душе неспокойно.
И всё же не пал духом ни он, ни Гретель. Шли они всю ночь по тихому лесу, надеясь наткнуться на путь или хоть на какую приметку к дому. Деревья казались всё выше, тени — всё гуще, да дети не разжимают рук и ласковыми словами друг друга тешат. С рассветом животы заворчали — стали они искать на кустах ягоды. Ягодки попались сладкие, да мелкие и мало их — ненадолго хватило.
Весь день бродили, а солнце катилось по небу — и всё сильнее у них болели ноги, и всё тяжелее шагалось. Идут, надеются: вдруг мелькнёт родная избушка, вдруг откликнется отцовский голос. К закату силы совсем вышли. Нашли под большим деревом мягкую кочку мха, свернулись вместе и крепко уснули, видя во сне свой дом.
Проснулись — уж третий рассвет с той поры, как вышли они из отцовского дома. Лес стал ещё безмолвней и шире. Идут, за руки держатся, а чаща всё гуще — будто уводит всё дальше. Гензель глянул на Гретель: устала да оголодала, — и так ему захотелось, чтобы кто‑нибудь пришёл на помощь.
И тут, как раз к полудню, случилось диво. Белоснежная птичка села на ближнюю ветку и запела так сладко, как дети сроду не слыхивали. Остановились, слушают — и на сердце у них потеплело. Допела пташка, вспорхнула и полетела меж деревьев. Пустились дети следом — авось к добру приведёт.
Летит птичка впереди, а Гензель с Гретель спешат за ней всё глубже в лес. Наконец опустилась она на крышу маленького домика. Подошли дети ближе — и глаза у них от удивления круглыми стали. Домик-то из хлеба да пирогов, а оконца — из чистого-пречистого сахара, прозрачного, как хрусталь. Гензель с Гретель глазам не верят. Животики у них завурчали, и впервые за многие дни в сердцах их затеплилась надежда.
Стоят Гензель с Гретель перед чудным домком, глазёнки у них сияют от диву‑дивного. Сладкий дух пирогов да пряников плывёт по воздуху — животы у детишек урчат ещё пуще. Улыбнулся Гензель Гретель и шепчет: — Давай‑ка понемножку попробуем. Я — крышицу, а ты — оконце. Уж верно, вкусно! Хихикнула Гретель, потянулась и осторожненько надкусила сверкающее сахарное оконце, а Гензель отломил крошечный кусочек мягкой, золотистой крыши.
Тут из домика полился тихий голосок, будто песенка: — Тюк‑тюк, хрум‑хрум, кто мой домик грызёт? Переглянулись Гензель с Гретель, даже чуть‑чуть струхнули, но Гензель откликнулся: — Это ветер, ветерок, небесный сынок. Улыбнулись дети и ещё по крошечке откусили — впервые за многие дни почувствовали себя в безопасности и тепле.
Вдруг дверь домика скрипнула, распахнулась, и на порог вышла очень старенькая женщина — глаза ласковые, улыбка тёплая. На посох опирается, деток разглядывает. Стеснялись Гензель с Гретель, уронили свои кусочки, а старушка лишь тихонько посмеялась: — Ах вы, бедные деточки, что ж вас сюда занесло? Айда в дом, отдохните. Устали, оголодали, поди. Взяла она их за руки — да так мягко — и ввела в уютную светёлку.
А там стол уж накрыт: мисочки с тёплым молоком, пышные блинчики, сахарком присыпанные, наливные красные яблочки да хрусткие орешки. Глаза у Гензеля с Гретель разом стали круглые‑прекруглые. Сели они, поели вволю, животы у них от довольства затихли и согрелись. А после трапезы показала старушка две малые кроватки с мягкими белыми одеяльцами. Забрались дети под тёплые пуховые перины, прижались рядышком — и так им стало спокойно, что подумали: не иначе, сон видят, уж больно всё хорошо.
Но едва детки уснули, как улыбка у старухи сошла. Не такова она была, как показалась. Ведьма это, хитрая, что дом свой пряничный поставила, чтобы деток заманивать. Стоит над ними, глядит — в глазах злой огонёк. — Не уйдут от меня эти двое, — шепчет.
Рано‑рано, ещё солнце не взошло, ведьма крадучись вошла в горенку. Видит — спят Гензель с Гретель рядышком, щёчки румяные, дыхание ровное. Протянула ведьма костлявые руки, схватила Гензеля, да в клетку — маленькую, с дверцей из прутьев. Проснулся Гензель, зовёт Гретель, а ведьма уж щёлк — и заперла покрепче. Потом встряхнула Гретель лёгонько, разбудила: — Подъём, ленивая девчонка! Набирай воды да вари что‑нибудь вкусное братцу. Кормить его надо — пусть жирком обрастает.
Набежали слёзы Гретели, да делать нечего — стала исполнять, как велено. Каждый день ведьма приносила Гензелю еду, а Гретель гоняла по хозяйству, работы невпроворот. Да Гензель у нас смышлёный. Каждое утро ведьма ворчит: — Ну‑ка, Гензель, покажи пальчик — потолстел ли? А он ей вместо пальца — тоненькую косточку. Глаза у ведьмы косые да слабые — щурится, щупает — и думает, что всё худ да худ.
Дни шли за днями, а ведьма всё нетерпеливей. — Гретель, воды! — рявкнула она как‑то с утра. — Толст он али тонок — всё одно: сегодня братца твоего жарить буду. Сжалось сердечко у Гретель. — Ой, батюшки, да помилуй нас... — прошептала она. А ведьма лишь прикрикнула, поторопила. Отёрла Гретель слёзы, взялась с духом — всё надеется, сыщется способ братца выручить.
Наутро и слышит: ведьма ворчит хмуро: — Вставай, лентяйка! Ступай во двор, набери воды в котёл да разожги огонь. Дело ждёт! Потёрла Гретель сонные глазки, торопится исполнять, а сердце так и колотится — за Гензеля боязно.
Вернулась — ведьма уже хлопочет. — Сперва печь будем, — говорит, руки потирая. — Печку я уж натопила, тесто вымесила. Пылает печь ярко‑рыжим огнём, и Гретель жар от неё чувствует прямо через всю горенку.
Ткнула ведьма костлявым пальцем в печь да и говорит: — Лезь‑ка внутрь, погляди, достаточно ли накалилась. Тогда и хлеб подадим. А Гретель вспомнила, как ловок у неё братец, и догадалась: хитрит старая — приманивает, чтоб самой Гретель в печь загнать да дверцу за ней захлопнуть!
Сделала Гретель вид, будто не смыслит. — Да я не умею, — шепчет тихонько. — Это как же влезть‑то? Ведьма сопит, глазами косыми крутит: — Ох ты ж гусыня дурёха! Отверстие широкое, видишь? Тут и я сама влезу! Сказала — и чтоб показать, сунулась вперёд, да голову в печь и просунула.
Тут Гретель — юрк! — да лёгонько подтолкнула. Ведьма кувырь — и прямо в печь! Гретель — раз! — тяжёлую железную дверцу захлопнула, да — щёлк! — задвижку подбила. Завыла ведьма, загремела в дверь кулаками, а Гретель — во всю прыть прочь, сердце у неё бухает, да уж не от страха, а от облегчения.
Кинулась она к клетке Гензеля, отперла засов. — Гензель, мы спасены! Ведьмы больше нет! — вскрикнула. А Гензель — выскочил, словно пташка вольная из клетки. Обнялись брат с сестрой, прижались крепко‑накрепко — и смеются, и плачут вперемешку: так рады снова быть вместе.
Огляделись они в избе — а в каждом уголке коробочки да ларчики: то жемчуг переливается, то каменья огнями искрят. — Это получше гальки будет, — усмехнулся Гензель, набивая карманы, сколько унести может. И Гретель не отстаёт: насобирала и в передничек — тот аж от тяжести оттянулся.
— Пора домой, — сказал Гензель, взял Гретель за руку. Вышли они из домика и пошли через лес — дорогу назад выискивают. Долгим путём вышли к широкой, сверкающей реке. Ни мостка, ни лодки — не перейти.
И тут подплыла тихим ходом белая уточка. Гретель наклонилась к воде да позвала шёпотом:
— Уточка белая, добрая уточка, Гензель и Гретель у бережка стоят. Нет ни мосточка, ни лодочки сыскать — Перевези нас к дальнему берегу, мать.
Подплыла уточка, подставила спинку — Гензель уж было вскарабкался, а Гретель покачала головой: — Нет, так уточке тяжко будет. Пусть перевезёт нас по одному. И перевезла уточка сперва Гензеля, затем вернулась за Гретель. Вскоре оба уж были в целости на том берегу.
Шагают дальше — а лес всё роднее да знакомее. Глядь — и виднеется вдали отцовская избушка. Бросились бегом, влетели в дверь. Отец — радости не вмещает, каждый день о детках тужил. Вытряхнула Гретель передник — посыпались на пол жемчужины да самоцветы. Вывернул Гензель карманы — и заиграла комната разноцветными огоньками.
С той поры жили Гензель, Гретель и их батюшка дружно да счастливо и больше голода не знали. А как вспоминут своё приключение — так и прижмутся друг к дружке, благодарные, что целы‑невредимы да любимы.
Ну вот и сказочке конец. А теперь, голубчик, закрывай глазки и спи сладко: ты в безопасности и любим — как Гензель с Гретель.
