Давным-давно, когда мир был ещё молод и полон чудес, жил-был мальчик по имени Джек. Жил он с матушкой да батюшкой в маленькой тёплой избушке на краю зелёного луга. Батюшка хворал, с постели не вставал, и всё хозяйство держалось на матушкиных руках: с зарянки до поздней ночи хлопотала она, чтобы в доме всегда нашлось что поесть и было тепло.
Самым их сокровищем была тихая, пригожая коровушка по прозванию Белянка. Каждый день Белянка давала свеженького молочка, а матушка взбивала сливки в масло, ставила сыр и носила всё это на торг. Вырученные деньги шли на нужды дома и на лечение батюшки.
Но сменились времена, и зима подкралась: мороз прихватил луга, и травы с травками ушли под иней. Посылала матушка Джека за кормом для Белянки, да уж больно любопытен был мальчишка: то за птицами в небе зазевался, то на облака загляделся, то за букашками в придорожных кустах наблюдает. Глядишь — мешок-то так и остался почти пустой.
И вот раз в холодное утро Белянка вовсе молока не дала — ни капельки! Матушка, перепугавшись, закрыла лицо фартуком и тихонько заплакала: «Что же нам делать? Что же нам делать?..»
Джек матушку любил пуще себя и вину свою чувствовал: не досмотрел, не помог. Хотел он всё поправить и говорит: «Не горюй, маменька! Пойду-ка я в люди — по найму. Помогу нам пережить беду». Слова те шли у него от самого сердца, но матушка покачала головой.
«Пробовал ты, Джек, — молвила ласково. — Парень ты добрый, да голова у тебя всё в облаках витает. Некому тебя на работу брать. Придётся нам Белянку продать и на вырученные деньги перебиться. Слезами молоко не вернёшь».
Матушка была женщина разумная и крепкая, и слова её Джека немного утешили. «Ты права, — говорит. — Продадим Белянку — глядишь, наладится. Сегодня как раз ярмарка, отведу её и постараюсь выгодно сторговаться».
«Только…» — начала было матушка, да Джек уже улыбнулся: «Не тревожься, маменька. Уж я хорошую цену возьму».
Собрал он матушке всё нужное, взял Белянку за верёвочку и пошёл по дороге. А матушка ему вслед крикнула: «Не меньше десяти золотых, Джек!»
Кивнул Джек, а в сердце своём мечтал и вовсе о большем — да хоть о двадцати золотых монетах! Уж сколько всего купил бы он матушке, чтобы улыбка к ней вернулась.
Идёт он, ведёт Белянку, как вдруг навстречу ему — чудной старичок: глазки смеются, улыбка добрая. «С добрым утром, Джек!» — окликает.
Джек удивился, что тот знает его имя, но вежливо отвечает: «С добрым утром, батюшка».
«Куда это ты ведёшь такую ладную коровушку?» — спрашивает старичок.
«На ярмарку её несу продавать, — отвечает Джек. — Надеюсь, сторгуюсь хорошо».
Старичок усмехнулся: «А как же! Скажи-ка лучше, Джек, сколько бобов составляют пять?»
Джек ухмыльнулся: «По два в каждой руке и один во рту!»
Старичок рассмеялся, сунул руку в карман да вынул пять блестящих бобов. «Вот они. Отдай мне Белянку — бобы твои».
Джек глаза вытаращил: «Как так? Мою Белянку — за пять бобов? Неподобно!»
«Это не простые бобы, — загадочно молвил старичок. — Посади их нынче ночью — к утру вырастут до самого неба».
Глаза у Джека сделались круглыми-круглыми. «До самого неба?» — прошептал он, ведь с малых лет мечтал узнать, что же там, среди облаков.
Глаза у Джека сделались ещё круглее, а старичок кивнул, да так, что шляпа у него вверх-вниз заплясала. «Прямо в самое небо, — повторил он тихим, таинственным голосом. — Торг хороший, Джек. И чтоб всё было по справедливости: не взойдут бобы — приходи завтра с утра обратно, верну тебе Белянку. Так тебе будет ладно?»
Джек расплылся в улыбке — сердце у него запорхало, будто пташки в кустах. «Вот это как раз кстати!» — выпалил он, и думать больше не стал. Отдал старичку верёвочку от Белянки и оглянуться не успел — стоит один-одинёшенек на тихой дороге, а в ладони у него пять блестящих бобов.
Повертел он бобы меж пальцев, приговаривая: «По два в каждой руке да один во рту!» — как и прежде. Для смеху сунул один боб в рот, засвистел себе под нос да и потрусил домой, мечтая, какое оно, небо, если допрыгнуть до облаков.
Пока Джек добрался до избушки, солнышко уже к закату клонилось, расписало небо розовым да золотом. Матушка у ворот дожидалась — глаза тревогой полны. «Джек! Где ж тебя носило?» — зовёт. — «Почти уж стемнело. Вижу, Белянку продал. Ну, скажи, сколько выручил?»
Джек улыбнулся — грудь расправил, радость в нём кипит. «И не угадаешь!» — начал он.
У матушки глаза округлились. «Ох, Джек! Десять золотых? А может, пятнадцать? Уж не двадцать ли?»
Джек протянул ладонь с пятью бобами. «Вот, — говорит. — Всё моё выручено. И торг — что надо!»
Матушка уставилась на бобы. «Что? Эти… бобы?» — и голос у неё даже охрип от удивления.
«Да, — отвечает Джек, — только… это волшебные бобы! Посади их нынче ночью — к утру вымахают до самого неба!»
Но матушка так расстроилась, что про ласку и позабыла. Отчитала она Джека, в сердцах схватила бобы да и вышвырнула в окно. После того отправила сына спать без ужина.
Джеку стало и грустно, и неловко: дурную, мол, сделку сотворил. Полежал, повздыхал — да вскоре и уснул крепким сном: мальчик он был здоровый, да в душе всё равно светлый.
Просыпается наутро — а в горенке зелёный, нездешний свет стоит. Потёр глаза, глядь — а окно сплошь оплетено большими, сочными листами! Джек — с кровати да к окну: тут, совсем рядом, вымахал стебель бобовый — что горы! Вьётся, крутится, всё выше да выше — и верха не видать!
Джек даже одеваться не стал — выскочил во двор и полез на стебель. Листья широкие да крепкие — ну точь-в-точь лестница. Лезет да лезет, всё выше и выше, пока избушка ихняя да лужок внизу не стали крошечными, как игрушечные.
Наконец добрался Джек до вершины. А там дорога широченная, белая, как снег по весне, да вся сияет, тянется далеко-далеко в чистую даль. Пустился Джек по той дороге, и сердце у него так и колотится — от радости да любопытства.
Шёл он, шёл — и видит: дворец высокий-превысокий, светлый, с огромным крыльцом. На крыльце — женщина во всю стену, в руках у неё чёрный чугунный горшок.
У Джека живот урчать принял — ужина-то он не видал, а нынче и вовсе проголодался. Подошёл он вежливо да и говорит: «С добрым утром, тётенька. Не найдётся ли у вас чего на завтрак для бедного путника?»
Женщина сверху вниз на Джека поглядела. То была жена людоеда, да Джек этого не ведал. «Завтрак, говоришь? — молвила она. — Да мой-то муженёк ничего так не любит на завтрак, как мальчонку — да чтобы пополней, да на гренке!»
Глаза у Джека округлились, да бежать он не стал: мальчик он был смелый, а уж если что приглянется — постарается добиться. Улыбнулся он женщине да бодро говорит: «Был бы я куда потолще, кабы меня сперва накормили!»
Жена людоеда грохнула таким смехом, что крыльцо загудело. Страшной она показалась лишь с виду, а по сердцу ей пришлась Джекова весёлость. «Ну, ступай же, — сказала она, распахнув дверь настежь. — Заходи в дом».
В избе тепло да уютно, молочной кашей пахнет. Жена людоеда поставила перед Джеком здоровенную миску густой, сливочной каши на молоке — Джек за обе щеки уплетал, пока до донышка не выскреб. Только миску облизал — как вдруг дом весь затрясся, загудел. Чашки зазвенели, ложки вприсядку пошли, у Джека сердце так и екнуло: это ж людоед домой невзначай пожаловал!
Топ! ТОП! ТОП! — всё громче, всё ближе.
— Живо, в печь! — шёпотом сказала жена людоеда, глаза расширила. Распахнула железную заслонку, помогла Джеку взобраться внутрь. В печи тепло да темень, только наверху маленькая щёлочка — поглядеть можно.
Тут как загрохочет в кухне — людоед ввалился. Большущий, громогласный, на поясе у него три овечки висят. Швырнул их на стол и заревел: — Жена! Зажарь-ка мне этих овечек к завтракому! Больше с утра ничего не добыл. Печь-то разогрета?
Джек и дышать перестал: людоед уже за ручку печную тянется. А жена его — головой кач: — Жарить? Да они в сухари высохнут! Я их лучше сварю, так сытнее будет. Сунула овечек в большой котёл и принялась варить.
А людоед носом водит, хмурится. — Что-то не так пахнет, — проворчал он. И завёл басом, что стены задрожали:
— Фи-фай-фо-фам, Чую дух человечьих ям! Жив он, мёртв — всё равно: кости смелю — да в хлеб пущу!
Джек в печи вздрогнул, а жена людоеда только глазами закатила: — Не выдумывай. Это косточки от мальчонки, что ты вчера на ужин заготовил. Суп варю! Садись да ешь, милок.
Поворчал людоед, да сел и принялся за завтрак — в два счёта умял. Поел — подошёл к большому дубовому сундуку, достал три громадных мешка с золотом. Высыпал на стол — монет горы! — и стал пересчитывать, одну к одной. Считал-считал, да клонит его; не прошло и немного, как захрапел так, что дом затрясся.
Джек подождал, пока тот свалится в крепкий сон. Потом, тихохонько, как мышка, выбрался из печи, схватил один мешок с золотом — и айда на цыпочках к двери. А там — в ноги! По белой сияющей дороге что есть духу — к бобовому стеблю.
Мешок тяжелен, по стеблю не утащить. Джек сперва мешок вниз швырнул, а уж потом сам — ловко, быстро, следом вниз. Спустился — а матушка в огороде, золотые монетки собирает: кругом рассыпались, переливаются на солнышке.
— Господи милостивый! — ахнула она. — Откуда у нас столько золота?
Джек улыбнулся: — Волшебство! — говорит. Обернулся было показать ей бобовый стебель — да где там: как не бывало, исчез, словно его ветром сдуло. Тут Джек и понял — волшебство взаправдашнее.
Долго жили они с матушкой привольно: еды вдоволь, отца нашего, что хворал в постели, ухаживали, лекарей звали. Да всё добро когда-нибудь да кончается: и золото ушло. Отдала матушка Джеку последнюю монету, вздохнула и просит на торг идти да поосторожнее быть.
В ту ночь Джек лёг спать без ужина и всё думал, как помочь дому. А утром проснулся — в горенке снова мягкий зелёный свет стоит. Глянул в окно — а там другой стебель бобовый, высокий-превысокий, крепкий, ввысь уходит, прямо в небеса.
Не стал Джек мешкать: выскочил во двор — и полез. Лез, лез — пока опять не вышел к той самой белой сияющей дороге. Вскоре и дом высокий белый показался. На крыльце — жена людоеда с большим чёрным чугунным горшком для каши. Джек перевёл дух, собрался с духом и подошёл: новая доля приключений его уж дожидалась.
Живот у Джека урчит: стоит он у дверей людоедовых, а утреннее солнце дом белый заливает. Вспомнил Джек, как добра была жена людоеда да как вкусна у неё каша. Выпрямился, улыбку посмелей — и кликнул: — С добрым утром, тётенька! Не дадите ли бедному путнику кашки к завтраку? Без ужина ночевал — так и урчит во мне, точно в медведе!
А тут жена людоеда руки на груди сложила, насупилась: — Ступай-ка прочь, нахалёнок! В прошлый раз накормила я мальчонку — так мой-то целый мешок золота лишился. Гляжу на тебя — да ты, верно, и есть тот самый!
Джек только ухмыльнулся: — Может, я, а может, и нет! Правду выложу после завтрака — да не раньше.
Зачесалось у жены любопытство. Вздохнула, да и налила ему полную миску — каша тёплая, густая, сливочная. Джек за стол — и ну ложкой работать: во рту не успевает остывать. Только до донышка добраться не успел — как снова дом затрясся.
Топ! ТОП! ТОП! — людоед идёт!
— В печь, живо! — шепнулa жена людоеда, глаза округлила. Распахнула железную заслонку — Джек вскарабкался внутрь, к верхней щёлочке глаз приложил.
Сквозь пар видит: ввалился людоед в кухню — на поясе у него три упитанных телёнка болтаются. — Поудачней нынче, жена! — загремел он, так что миски задребезжали. — Живо! Подрумянь-ка мне к завтракому этих телят! Печь-то раскалена?
Людоед уж за ручку печную тянется, а жена ему — головой кач: — Запекать? Да это ж до вечера! Я их на скором жару поджарю — гляди, огонь как пылает!
Проворчал людоед, сел, носом повёл, бровь сдвинул. И завёл басом, что стены задрожали:
— Фи-фай-фо-фам, Чую дух человечьих ям! Жив он, мёртв — всё равно: кости смелю — да в хлеб пущу!
Джек в печи вздрогнул, а жена людоеда глазами только закатила: — Пустое! Это косточки от мальчонки, что ты на прошлой неделе заготовил. В свиное корыто бросила!
Фыркнул людоед, да и принялся за завтрак — в два счёта умял. Поел, усы ладонью вытер и говорит: — Подай-ка мою курочку, что золотые яйца несёт. Хочу на золото поглядеть.
Вынесла жена людоеда курицу чёрную, с алым, как мак, гребешком, поставила на стол. Людоед глянул на неё да приказал: — Снеси! И тут же курочка снесла яичко — золотое, блестит, что солнышко.
Захохотал людоед, да снова: — Снеси! И курочка — второе, не хуже первого: свет да лад.
У Джека глаза разокруглились: понял он, что эта курочка дом выручит не хуже мешка с золотом. Дождался, пока у людоеда веки отяжелеют да храп пойдёт — дом весь заходил. Тогда Джек, тихохонько, как мышка, выбрался из печи, схватил курочку-чернушку — и айда к двери.
Да курочки, как с гнезда соскочат, всегда кудахчут; так и эта такую трескотню подняла, что людоед вздрогнул, как ошпаренный: — Где моя курица?! — рявкнул он, и они с женой к дверям. А Джек уж во весь дух по белой сияющей дороге — курочка в охапке хлопает крыльями да кудахчет.
Добежал до бобового стебля, да вниз, живо, шмыг — листья да перья вихрем вокруг. Спустился — а матушка уж тут как тут, стоит, глаза во всю ширь.
Только Джек на землю ступил — крикнул: — Снеси! И курочка тут же — раз! — и снесла в его ладонь большое, тяжёлое золотое яйцо.
С той поры жили они с матушкой без нужды: что понадобится — попросят у курочки золотое яичко, она и снесёт.
Да только любопытство Джека не отпустило: что там ещё, в небесах, припрятано? Раз ночью полил он землю под окошком — авось ещё один стебель вырастет. И верно: проснулся — снова зелёный свет в горенке мягко стоит, а за окном новый бобовый стебель тянется ввысь, манит: лезь, Джек, в третий раз.
Наутро просыпается Джек — а в окошко опять мягко переливается зелёный свет, всё, как прежде. Бобовый стебель снова вырос — крепкий, могучий, до самых облаков поднялся. У Джека сердце так и заколотилось: и радость, и немножко тревоги; да только смел он был. Соскочил на цыпочках с постели, натянул башмаки — и во двор. Лезет — выше, выше, выше! Сквозь прохладную утреннюю морось тянется вверх, пока снова не очутился в земле за облаками.
На сей раз Джек был вдвое осторожней. Помнил: едва жена людоеда в прошлый раз его не поймала; потому ни к двери не пошёл, ни завтрака не просил. Припрятался он тихонько в кустах возле большого белого дома да стал ждать. Глядит: жена людоеда хлопочет на кухне. А как отвернулась — Джек шмыг в дом, да в посудную, да в здоровенный медный котёл забрался, крышкой прикрылся. Знал: сперва она печь проверит; вот и сидит, не дышит, в крошечную щёлочку под крышкой поглядывает.
Вскоре — земля задрожала: топ! ТОП! ТОП! — снова людоед идёт! Выглянул Джек: ввалился людоед в кухню, а у пояса у него три здоровенных быка болтаются. Носом повёл, втянул воздух — и заревел басом, что стены затряслись: — Фи-фай-фо-фам, Чую дух человечьих ям!
И жена людоеда понюхала: — Право слово, и я чую! Это, поди, тот шельмец, что и золото у нас уволок, и курочку. Коль он тут — в печи прячется! Распахнула дверцу печи — а там лишь жаркое шкворчит да румянится. Засмеялась: — Эх мы, дурни: жаркое с мальчишкой спутали! Садись-ка, ешь, милый.
Проворчал людоед, да сел и принялся за завтрак. То и дело, однако, вскакивал да басом гремел: «Фи-фай-фо-фам!» — и лез в шкафы да в буфеты, отчего у Джека сердце в пятки уходило. Да до медного котла людоед так и не додумался — поел наконец досыта.
Тут крикнул людоед: — Подай-ка мои гусли-самогуды! Хочу повеселиться. Вынесла жена людоеда небольшие золотые гусли, поставила на стол. Откинулся людоед да велел: — Играй! И гусли запели-повели — так сладко, так красиво, как Джек сроду не слыхивал: и про ясные денёчки, и про звёздочки мерцающие, и про лёгкий ветерок, и про добрые сны. От той музыки Джек и бояться позабыл, и людоед ворчать перестал. Невдомёк как — а уж глаза у людоеда смежились, да так крепко уснул — и не храпнет.
Понял тут Джек: час его настал. Вылез из медного котла — тихонечко, как мышка, — и на цыпочках к столу. Руку протянул, гусли-самогуды бережно поднял. Только коснулся — а они ясным голоском и крикнули: — Хозяин! Хозяин! Людоед вздрогнул, как подскочил — и видит: Джек с гуслями наутёк!
— Сто-ой, ворюга! — рявкнул людоед, вскочил да за Джеком вдогон. А Джек — во весь дух, то туда, то сюда, по дому петляет, а за ним тяжёлые шаги грохочут, стены дрожат. Выскочил вон, к бобовому стеблю — а гусли всё кричат во всё горло: «Хозяин! Хозяин!»
Добежал Джек до стебля — и вниз, что было мочи. А людоед уж тут как тут: лапищами за стебель хватается, следом лезет. Стебель качается, ходуном ходит, да Джек держится крепко и кричит: — Матушка! Матушка! Топор! Скорей топор!
Матушка во дворе дрова рубила; услыхала крик — и бегом. Только Джек ногами земли коснулся — выпустил гусли, а те заиграли самую радостную песню. Схватил Джек топор — да что есть силы по стеблю! Стебель задрожал, закачался, а людоед, что всё ещё спускался, заголубил, ухват ослабил.
С последним могучим взмахом стебель повалился, и людоед — бух вниз, да всё ниже, ниже, ниже — пока и след простыл; а земля за облаками снова стала спокойна да тиха.
Отлегло сердцу — и сели они с матушкой на мягкую травку, дух перевести. А гусли-самогуды тихую колыбельную ведут, сладкой музыкой воздух наполняют. Матушка улыбнулась, прижала сына к груди: — Храбрец ты у меня, Джек. И так ему стало радостно да светло, будто вокруг всё разом утихло и стало мирно и безопасно под гусельную песню.
С той поры всё у них пошло по-новому. Золота хватало — спасибо курочке, что несла золотые яички; а гусли-самогуды каждый день избушку песнями заливали. Матушка больше не тужила, а и батюшка, которого иной раз слабость в постель укладывала, улыбался, как только Джек приносил к нему гусли. Скажет Джек: — Пой! — и гусли запоют про ясное солнышко, про радугу семицветную, про всякие дивные вещи на свете. От той музыки всем легче становилось, и смех в доме звенел.
Уж не так тянуло Джека высматривать, что там, за облаками, или на вершине бобового стебля. Дел невпроворот: и матушке с батюшкой помогать, и за скотинкой приглядывать, и товарищам сказки рассказывать. Понял он: с добрым сердцем да отвагой всякая диковина к добру обернётся.
А в огороде всё же оставался один, последний волшебный боб. Посадил его Джек в тёпленькое местечко на солнышке и изредка поглядывал — не проклюнулся ли росточек. Пошуршит ветер в листьях — задумается Джек: а вдруг вымахает опять бобовый стебель? Поднимется ли кто-нибудь по нему в небо, в страну облаков и чудес?
А может, когда-нибудь какой-нибудь кроха — хоть ты, дружок, — найдёт тот последний волшебный боб. И если найдёшь — кто знает, какие дивные приключения ждут на вершине стебля? Быть может, встретятся новые друзья, зазвучат новые песенки и сложатся новые сказки.
А пока жили они поживали, да золотыми яичками, сладкой музыкой и ласковой любовью дни и ночи согревали. И всякий раз, как Джек в небо взглянет, вспоминал он своё храброе приключение и знал: с добрым сердцем да крупицей смелости всё на свете возможно.
Спокойной ночи. Пусть снятся тебе бобовые стебли, тихие гусли-самогуды и счастливые концовки. Сказке конец.
