Жили-были в одном тихом да пригожем царстве-государстве царь да царица, и любили они друг друга пуще всего на свете. Царь был молод, добр да пригож лицом, а царица — кротка и сердобольна, улыбкой — хоть горницу освещай. Народ их чтил, и жилось в том царстве в мире да согласии. Только одно горюшко томило их сердца: не было у них дитяти, с кем любовью своей поделиться.
Молили царь с царицей Бога о ребенке пуще всего, что есть на белом свете: и на звезды ночные желания шептали, и к мудрецам да ведунам за советом ездили. Долго же не сбывались их просьбы, и царице порой бывало очень тоскливо и одиноко.
Да вот однажды ясным утром все переменилось. Родила царица девочку-красавицу, и радости царской чете не стало числа. Быстрая весть разнеслась по всему царству: колокола на башнях заливисто звонили, стяги на ветру полоскались, народ на улицах радовался. И вовсе незнакомые люди обнимались, смеясь и плача: «У нашей царицы — дочка! Долгой жизни маленькой царевне!»
Долго подбирали царь с царицей дочке имя и нарекли ее Авророй — по-нашему Зарей, потому что принесла она в их жизнь новый свет и радость.
Чтоб достойно встретить царевну Аврору, решили справить великие крестины. Хотели, чтобы праздник был лучше всех праздников, и позвали в крёстные всех фей, каких только сыскали по всей земле. В те времена был особый обычай: феи одаривали царских младенцев чудесными дарами, желали им счастья, доброты и всякого блага. Искали-искали во все стороны и отыскали семь фей — и обрадовались, ведь семь — число счастливое.
В день крестин стояли в палатах музыка да смех. Трубы играли веселые наигрыши, дворец украсили цветами да лентами. После обряда вернулись все во дворец на богатое угощение. Для семи фей-крёстных приготовили особые места, и перед каждой поставили золотое блюдо, а к нему — золотые ложку, нож и вилку, все искрится-переливается бриллиантами да рубинами.
Только гости к столу было собрались, как двери палаты тихо распахнулись. Входит высокая, статная, да вид у нее строгий, даже грозный, фея. Волос — черным-черен, как полночь, переливается, глаза — фиалковые, с тайной искрой, черты — резкие, приметные. На ней платье темно-зеленое, по черному кружеву отороченное, а в руке — серебряный жезл с сияющим кристаллом, что будто дышит волшебным светом.
Гости притихли, ибо фея та званою не была. И молвила она голосом красивым да властным: «Я — фея Мальвера. Скажите, где у вашего царя вежливость, что меня на праздник не позвали?»
Царь с царицей опешили и малость оробели. Не по забывчивости они ее не звали: жила Мальвера далеко-далеко, в высокой одинокой башне в дремучем лесу. Полсотни лет она ту башню не покидала, и многие думали — пропала аль втайне жить решила. С феями это не диковина: исчезнут иной раз на долгие годы — то в башне укроются, то в древнем дереве поселятся, и гадай потом, заколдованы они или сами так захотели.
А теперь вот стоит Мальвера перед ними, и точно воздух в палате загудел от странной, мощной силы. Царь с царицей не знали, что и сказать, а гости затаили дыхание: ждут, что же будет дальше.
Царь, хоть фея Мальвера и молвила с ним крутовато, был поистине вежливейший да добрейший из людей. Поспешил он извиниться, низко поклонился, ласково речью утешил. С теплой улыбкой сам подвёл Мальверу к столу и велел подать ей золотое блюдо — точь-в-точь как у прочих фей. Да только беда: сколько ни старался, одного не поправишь — златых, искрящихся крышек к блюдам, нарочно для семи фей сделанных, было ровно семь; восьмой нигде не сыскалось.
Мальвера извинение приняла да на место присела, только фиалковые очи её сверкнули досадой. Сидит тихо, словно и не дышит, а всем в палате чуется — не по сердцу ей такое невниманье. Одна из младших фей, по имени Гипполита, углядела хмурый взгляд Мальверы и услышала, как та себе под нос шепчет словечки — будто маленькие грозовые тучки ворчат. Страх у Гипполиты шевельнулся: знала она, что феи, коли обижены будут, иной раз и озорство, и беду колдовством наколдуют.
Как только угощение справили, фея Гипполита тихонько скользнула от стола да ступила на цыпочках к колыбели, где спала царевна Аврора. Притаилась она за мягким золототканым пологом — близёхонько, чтобы беречь малую и, если что, поспеть на помощь.
Настала пора феям-крёстным дары свои волшебные даровать. Стали они выходить по одной, а платья на них мерцают в огнях свечей. Первая улыбнулась — и пожелала, чтоб выросла Аврора краше всех красных девиц на свете. Вторая пообещала ей ум — светлый, ангельский. Третья даровала лад и грацию во всяком деле. Четвёртая — совершенство в пляске, чтоб ступала легко, будто бабочка в полёте. Пятая пожелала, чтоб пела царевна сладко, как соловей. Шестая — чтоб на всяком инструменте играла складно да дивно.
Подошёл, наконец, черёд Мальверы. Поднялась она, тёмно-зелёное платье вихрем кругом пошло, и неторопко подошла к колыбели. В палате стало так тихо, что и свечи, казалось, потрескивать перестали. Длинные чёрные волосы Мальверы мерцали, а фиалковые очи сверкнули странным, могучим светом. Наклонилась она над спящей детушкой, острые черты лица её стали ещё строже, и подняла фея серебряный жезл — кристалл на конце дышит колдовским огнём.
— Вот мой дар тебе, царевна Аврора, — молвила Мальвера голосом холодным да звонким, точно лёд поёт. — Придёт день — уколешься ты веретеном, и в тот самый день уснёшь сном, от коего уж не пробудиться вовек.
Ахнул весь народ. Царица без чувств повисла на руках у царя, и страх с великой печалью стиснули всякому сердце. Рыцари было сорвались, чтобы гостью немилую прогнать, да только Мальвера стояла, как башня, гордо и непреклонно, а глаза её сияли таинственным чародейством.
Тут фея Гипполита выступила из-за полога. Смело подошла к колыбели и мягким, утешным голосом молвила: — Не страшитесь, государь-царь и государыня-царица. Не всё колдовство Мальверы мне по силам отменить, да беду облегчить могу. Уколется ваша дочь веретеном, да не навек заснёт. Падёт она в сон глубокий, тихий, на многие-многие лета. А когда срок настанет, явится принц добрый да любящий и пробудит её поцелуем истинной любви. Обещаю хранить царевну, и в тот день я буду при ней.
Царю с царицей сделалось малость полегче, хоть тяжесть у сердца и не отступила. Гости зашептались, музыка совсем смолкла. А Мальвера, дар свой возвестив, гордо выскользнула из палат; тёмное платье её стлалось по полу, как тень, — и растаяла она в ночи.
Так и окончились крестины — тихо, без веселья. И всяк в душе своей молил, чтоб была цела да счастлива царевна Аврора-Заря, какой бы ни обернулось будущее колдовство.
За дворцом, под ночным небом, сверкали потешные огни. Все верноподданные царя собрались в садах да на дворах, глядели, как огненные стрелы взмывают в высь и рассыпаются цветистыми звездопадами. И вдруг самый великий огонь вывел в небе радужными письменами: «Многая лета царевне Авроре!» Народ взвеселился, загудел, захлопал в ладоши, и у всякого сердце надеждой потеплело — доброй доли да долгих лет малой царевне.
А в палате царской тяжко было на душе у государя. С балкона он кланялся людям, рукой махал, да как только последний огонь погас, — тихо отошёл, с камергером своим удалился в светлицу. Там, пока ещё отзвуки праздника дрожали в окнах, принял он решение нелёгкое. Повелел написать указ — первый в его царствовании, — дабы оградить дочь от злых чар феи Мальверы.
Строг была царская грамота: чтобы ни в одном доме во всей державе веретена не держали, прялкой не пользовались и пряжи не пряли; кто ослушается — тому великая немилость и тяжкая кара. Пошли глашатаи по городам и сёлам, с трубами громкими, да прочли указ всенародно. Люди дивились и недоумевали: пряжа-то — дело важное, испокон веку матери да бабушки наши пряли, да и славилось по соседним землям полотно их тончайшее. «Как же нам пряжу прясть без веретёна?» — думали. Но любили они своего царя и берегли царевну Аврору, потому спрятали прялки и веретёна в сундуки, и на многие годы стих в царстве мерный шум пряжи.
Шли годы, росла Аврора во дворце среди любви да смеха. Ни веретена она не видывала, ни тихого жужжанья пряжи не слыхивала. Государь с государыней берегли её зорко, а фея Гипполита нередко являлась — то подарочек малый привезёт, то тихими чарами окружит от бед. Подрастала Аврора девицей ласковой да любознательной; улыбка у неё — что солнышко ясное, а сердце — мечтами полно.
Однажды, в день светлый, когда Авроре уж почти шестнадцать исполнилось, царь с царицей отправились в одну из своих загородных обителей. Во дворце стало тихо. И почудилось Авроре, что зовёт её приключенье. Улизнула она на цыпочках от наставницы, пошла бродить по длинным, гулким переходам, взбежала по мраморным лестницам, заглянула в комнаты, где прежде не бывала. Наконец отыскала узкую винтовую лесенку, что вилась к высокой башенке, доселе ей неизведанной.
Поднимается Аврора всё выше да выше — и слышит вдруг странное, кроткое жужжанье: мягкое, таинственное, будто зовёт. Добралась до самого верха — жужжанье смолкло, да стояла дверь приотворённой. Аврора заглянула внутрь.
А там, в крошечной светёлке, залитой солнечным светом, сидела старушка — глаза добрые, волосы серебром, на плечах шаль выцветшая. Занята она была делом, какого Аврора сроду не видывала: веретено да кудель в руках её плясали. Жила старушка в той башенке много лет и про царский указ и ведать не ведала — пряла себе тихонько, как издавна заведено.
Ступила Аврора в горницу и вежливо молвила: — Что вы делаете, добрая матушка?
Старушка улыбнулась, не зная, что перед ней царевна: — Пряду, дитятко.
— Прядёте? — переспросила Аврора, глаза у неё широко распахнулись. — Что такое — прясть?
Старушка тихонько посмеялась: — Это, голубушка, нить из шерсти али льна вытягивать. В мои-то годы всякая девица прясть умела — в домовитости штука нужная.
Смотрит Аврора: веретено вертится, нитка тянется — тонка да ровна. — Ах, как дивно! Позвольте и мне попробовать?
Старушка кивнула и подала веретено. Аврора протянула ручку — спешит, радуется; а может, уж тут Мальверино колдовство подстерегало… Лишь только коснулась, — веретено кольнуло её в пальчик.
— Ой! — ахнула Аврора, и, не успев и слова вымолвить, почувствовала тяжкую дрему. Сомкнулись у неё ресницы, и опустилась она на пол лёгонько, как перышко, — да и уснула сном глубоким, зачарованным.
Старушка перепугалась, поспешила к ступенькам, зовёт на помощь. Да голос у неё тонок да слаб, а башенка — на отшибе, далеко от людных покоев. Внизу слуги в карты баловались — и сперва крика не слыхали. Как опомнились, так ещё спорить начали: кому идти? никто и не помнил, чтоб кого-либо когда-нибудь к той одинокой башенке вызывали. Наконец послали самого младшего пажа; да тот, завидев на полу крошечную капельку царевниной крови, вдруг и рухнул в обморок. Пришлось старушке опять, что есть мочи, помощи выкликать.
И так, пока дворец стоял тих да нем, царевна Аврора спала неизменно, а сны её бережно стерегла добрая фея Гипполита, обещавшая прийти на подмогу в свой час.
Тут уж послали в башенку самую младшую посудницу — девочку сердечную да старательную. Взвилась она по винтовой лестнице, сердце у неё так и колотится. Заглянула в крошечную светёлку — ахнула: царевна Аврора лежит недвижима на полу, а старушка руками ломает в великом страхе. Посудница вихрем кинулась вниз, фартук у неё — парусом, да и выговорила всем страшную весть.
Тут-то во дворце и поднялся переполох. Карты долой — и вся челядь помчалась вверх по лестницам, каблуки по камню гремят. Вскоре теснился в крошечной башенной горенке весь двор: горничные, повара, лакеи и даже дворцовые лекари. Лекари уж что ни придумали — всё попробовали: и водицей студёной щёчки оросили, и платье в талии распустили, и ладошки бережно похлопали; и ступни пощекотали, и к носу душистые травы подносили. Даже великий совет собрали — да всё тщетно. Аврора спала спокойно и тихо, словно в сладком сне пребывала.
Пока же лекари в затылках чесали, посыльный во весь опор помчался разыскивать государя с государыней. Государь воротился стрелою, сердце у него от тревоги сжимается. Увидал дочь — вспомнил речи фей и понял: то самое колдовство сбылось, о коем они предупреждали. Никого он не стал винить: ведал, что есть вещи, кои суждены. С великим бережением повелел перенести Аврору в палату самую нарядную и уложить на красное ложе, шитое золотыми да серебряными нитями.
Хороша была Аврора во сне своём: щёчки — румяном налиты, губки — розовеют, что коралл; длинные ресницы лёгли на щёки, дыханье ровное да тихое — видно, не умерла, лишь спит. Государь велел никого её не тревожить да оставить царевну в мире до срока пробуждения.
Тем временем далеко-далеко, в волшебном царстве Матакинском, фея Гипполита в гостях была, как дошла до неё весть. Крошечный карлик в семимильных сапожках донёс весточку в одно мгновение. Гипполита поспешила назад: взвилась в свою сияющую колесницу, что везли ручные драконы, — и вмиг у дворца очутилась. Государь встретил её у врат, и в очах у него светилась надежда.
Выслушала Гипполита, кивнула ласково. Знала она: проснётся Аврора — тяжко будет ей, коли всех родных да близких не застанет. И решила фея помочь особым образом. Взяла жезл волшебный, да тихой поступью обошла палаты и сени, легко касаясь всякого и всячины кроткой чарой.
Коснулась государя с государыней, министров и наставников, поваров и садовников, стражи и пажей, и даже малейшего мышонка в кладовой. Погладила жезлом лошадей в конюшнях, больших добрых кобелей на дворе, да и царевниных любимцев: собачку Крошку и пушистую чёрно-белую кошечку Пушинку, что клубочком свернулась на подушке у изголовья.
Лишь тронула их Гипполита своим жезлом — и все во дворце погрузились в глубокий, мирный сон. Поварята клюнули носами, фартуки на пузах так и остались; стража, на копья опершись, захрапела; даже огонь в кухонной печи перестал потрескивать да и сам уснул. Утих дворец, словно сон задумчивый, — ждёт того дня, как царевна Аврора очи распахнёт, и разом все с нею пробудятся.
А снаружи сады пошли в буйную зелень, и мягкая тишина легла на окрестные земли. Внутри же было спокойно да безопасно: добрая фея Гипполита сторожила дворец, чтобы Аврора, в свой срок проснувшись, увидела вокруг прежний мир любви и смеха. Так и спал весь дворец, укутанный чарою тихого сна, дожидаясь часа, когда колдовство спадёт и радость воротится.
Однако не на всякого легла ласковая чара феи Гипполиты. Один человек и вовсе миновал её — Министр морской. Сонлив был этот господин, любитель мягких перин да тёплых туфлей, и по утрам частенько проспал. В тот-то день он и проснулся поздно, да, ничего не ведая о мороке волшебном, пустился было во дворец.
Опаздывал — вот и решил шмыгнуть потихоньку боковой дверцей, чтобы никто запоздания не заметил. Крадётся по пустым сеням, уши навострил: должно бы везде стук да говор идти. Ан нет — тишина мёртвая. Заглянул в приёмную — а там помощник его да все писцы за столами спят, головы на кипах бумаг сложили. Министр морской аж заморгал: уж он-то знаток по части дремоты, да это никак не походило на простую дремотцу!
Любопытно ему стало и тревожно. Прокрался он дальше по палатам — куда ни глянет, везде спят: горничные клубочками в углах, повара у печей дремлют, а кошки с пёсами нос к носу устроились и видят сны тихие. С каждым шагом крепла у Министра догадка: приключилось нечто необычайное.
Тут он на цыпочках обратно выбрался да — шасть! — домой. Лень его иной раз одолевала, а как припечёт, так и резвее становился. Поспешно списал он несколько грамот да велел глашатаям по всему городу развесить и выкричать: «К дворцу не ходить! Внутри все покоятся по причине редкой, скоропреходной Сонной Хвори». Впрочем, и без того предостережений много не потребовалось.
Потому что лишь только Министр управился с грамотами, как вокруг дворца началось диво-дивное. Пошёл подниматься лес: попёрли ввысь дубы вековые, ивы лохматые да клёны широколистые; кусты подступили стеной, а терновник с шиповником и ежевикой переплёлся в колючий частокол — всё выше да выше. Вскорости дворец утонул в диком, зачарованном лесу. Лишь маковки самых высоких башен выглядывали из моря листвы, да и те виднелись только сдалека-далёка.
То была работа злой феи, той самой, что некогда наслала проклятье на царевну Аврору. Высока статью, стройна, волосы у неё — длинные, чёрные, как полночь, холодным блеском отливают; очи фиалковые, с искрою тайны; черты лица — резки, как резцом вырезаны. На ней платье тёмно-зелёное, по чёрному кружеву отороченное, а в руке — серебряный жезл с лучистым кристаллом на верхушке. Взмахнула фея жезлом — и так скрепила чащу, чтоб ни любопытный человек, ни зверь лесной пути не сыскал к спящей царевне и её друзьям.
Годы за годами катились. Дворец стоял укрытый, завернутый в тишину да сны, а мир кругом менялся, рос и шумел своей жизнью. Молва же о спящем замке стала загадкой. Одни вполголоса шептали, будто там бродят призраки. Другие уверяли, что ведьмы с колдунами сходятся ночами на свои чаровские советы. А больше всего любили рассказывать страшилку про лютого людоеда: дескать, живёт он внутри и хватает детишек, если те близко сунутся. Да только и сунуться никто не смел: чаща вокруг стала такая дикая да спутанная, что и птице не пролететь, не то что человеку пройти.
Раз в ясный день молоденький принц Флоримонд выехал с друзьями на охоту — бродили они лесами неподалёку от зачарованной чащи. Погнал принц оленя, да вдруг поднял глаза — видит: высоко над морем листвы блеснули на солнце маковки башенок. «Что за старый замок прячется посреди лесу?» — спросил он спутников.
Те кто во что горазд. Одни: «Дом нечистый, привидения там!» Другие: «Там ведьмы сходки водят!» А иные шёпотом про людоеда с ненасытной пастью. Слушал их Флоримонд, да к чему верить — не ведал.
Тут выступил вперёд старик-крестьянин да негромко молвил: «Ваше Высочество, давно-давно покойный батюшка сказывал: спит в том дворце прекрасная царевна. Ждёт она уж много-много лет, и придёт день — явится принц и пробудит её».
Только услыхал это Флоримонд — сердце его загорелось надеждой и радостью. Почуял он нутром: ему сужено чары развеять. Не мешкая ни мигу, повернул коня к дремучей стене леса — сам всё узнать, сам отыскать спящую царевну.
Соскочил принц с коня, и сердце у него забилось чаще — от азарта да, признаться, от лёгкой тревоги. Побежал к опушке зачарованной чащи, сапоги мягко хрустели по траве. Спутники да слуги его, что рядом скакали, только тут смекнули, к чему он клонит. «Стой! Вернись!» — закричали они. А Флоримонд уж мчался вперёд — не терпелось ему самому узреть таинственный замок.
И лишь подошёл он к глухой стене дерев да колючего терна, как случилось диво. Дубы-великаны, ивы кривуньи, клёны широколистые и колючий терновник зашевелились. Ветки да плети сами собою расплелись, в стороны легли, открывая тропу. Разверзлась чаща зелёным сводчатым коридором, точно для него одного. Солнце сквозь листву играло, рассыпая зайчики и освещая путь к замку в глубине.
Обернулся было Флоримонд — хотел, чтоб и друзья за ним поспели, — да только шагнул он в зелёный туннель, как ветви с кустами за его спиной снова сомкнулись, спутались плотней прежнего. Слышал ещё принц, как зовут его по имени, да голоса всё тише, тише — и вот уж только лёгкий листьев шорох кругом. Ну да Флоримонд не струсил: шёл вперёд смело и с надеждой. Принцу ведь и к лицу храбрость.
В конце зелёного хода стены старого замка засеребрились на солнце. Подошёл Флоримонд, откинул тяжёлые занавеси плюща, что висели над воротами, и шагнул в широкий, безмолвный двор. Тишина там стояла такая, что он и дыханье на миг задержал. Куда ни глянь — люди да звери лежат недвижно, будто время застыло. Стража в ярких мундирах, псы у ног их клубочком, да и дворцовые кошки дремлют на солнышке. Пригляделся принц — да все не мёртвые, а просто спят себе мирно, целёхонькие. У иных караульных и поныне кубки в руках — словно на весёлом пированье враз сморило их.
Флоримонд на цыпочках прошёл мимо, чтоб никого не тревожить. Пересёк ещё один красивый двор, весь вымощенный гладким, как зеркало, мрамором. Поднялся по широкой лестнице и вошёл в палаты через высокие двери. А там — караульная горница: в ряд стоят воины, глаза смежены, тихонько похрапывают. Улыбнулся принц: никогда ему ещё не доводилось видеть, чтоб столько народу разом уснуло!
Шёл он из горницы в горницу: повсюду господа да барыни в затейливых нарядах — все спят себе мирно. Кто сидя, кто стоя, а одна барышня и вовсе уснула, чай наливая. Отдвинул Флоримонд тяжёлую пурпурную портьеру, заглянул в государев зал. Там за длинным столом — государь с думными людьми, да все — как один — спят. Канцлер клюнул носом, перо у него так и торчит в чернильнице; владыка-архиепископ дремлет с табакеркой в руке. А меж очков канцлера и архиепископа паучок-умелец натянул серебряную, искристую паутинку.
На цыпочках миновал Флоримонд спящего государя с советниками — чтоб ни скрипом, ни вздохом никого не потревожить. Вышел из палаты — а там у подножья широкая, парадная лестница. Поднялся он, шаги его едва отзывались эхом. Потянулся длинный коридор; приметил принц дверцу пригожую, отворил — ан там банная горница: стены в ряд зеркалами сияют, посреди — круглая купель, вода в ней чистая да искристая, тихонько булькает, будто живая. Поодаль — мягкая скамья для отдыха, свежие полотенца стопочкой, а рядом — готовый парадный убор: кафтан с кружевным жабо да башмаки атласные — сияют, что новьём.
Почувствовал Флоримонд, как запылился в дороге и в колдовской чаще утомился. Улыбнулся: «Эх, окунуться бы!» — подумал. И не мешкая омылся до чиста, смыл дорожную пыль да облачился в парадный наряд — впору пришёлся, словно по нём и кроили. Посвежел, окреп духом. Вздохнул вольно, расправил плечи — и дальше в путь по зачарованным палатам: надеялся сердцем — недалёк уж миг, как сыщет он спящую царевну, ради коей и явился.
Чистый да храбрый в новом уборе, пошёл Флоримонд неслышно по длинному золотому ходу. Попробовал ближайшую дверь — та мягко скрипнула и отворилась. Светло и пригоже в комнате: стены белы да золотом мерцают. Посредине — высокое ложе, занавеси раздвинуты. И на том ложе спит безмятежным сном прекраснейшая царевна, какую только видывал Флоримонд. На вид ей семнадцать, может восемнадцать; мягкие волосы разлиты по подушке, щёки розовеют, точно весенний цвет. У принца сердце затрепетало — и глазам не верится.
Лежит царевна недвижно, дышит тихо-претихо, что и не услышишь. Подкрался Флоримонд потихоньку — и рад, и робок. Преклонил колено у изголовья, руки чуть дрожат. И бережно наклонился — едва коснулся её губ лёгким поцелуем, от которого будто бы сам воздух в палате встрепенулся.
И в ту же минуту случилось диво. Долгое колдовское забытьё, державшее царевну во сне, стало таять, как иней на солнышке. Вздрогнули ресницы, и она раскрыла глаза — тёплые, ласковые — и улыбнулась Флоримонду, словно давным-давно его ожидала.
«Это ты, мой князь?» — прошептала она. — «Долго же ты добирался!»
Счастье переполнило сердце Флоримонда. Он улыбнулся в ответ — слов не нашлось, да и без слов было ясно: любит он её всем сердцем. Царевна — звали её Аврора — будто всё поняла. Смотрели они друг на друга, как будто испокон веку знакомы. Перешёптывались вполголоса, мечты да думы друг другу сказывали, а иной раз и молчали, только улыбались. Казалось, вся любовь да доброта мира собрались в той золотой опочивальне.
А покуда Флоримонд да Аврора встречались впервые, диво творилось по всему дворцу: чары спадали отовсюду. В думной палате государь мигнул глазами да просит канцлера перечитать последнюю строку — да чтоб внятнее на сей раз. Канцлер, ещё сонный, макнул перо — а в чернильнице сухо-пресухо. Архиепископ потянулся к табакерке, да как чихнёт — так все часы во дворце разом заговорили звоном, поспешая наверстать все пропущенные часы.
Внизу, в поварских палатах, псы тявкали да за хвостами своими кругами носились; двери то настежь распахнутся, то хлопнут обратно; царевнин попугай с клетки кричит, а ему в ответ с солнечной террасы павлины перекликаются. Министр земледелья, забыв чин да приличия, сложил ладони трубой и кликнул через стол: — Ваше Величество, нельзя ли уж к трапезе приступить? — потому как все за долгую колдовскую дрему преизрядно проголодались.
И государыня, что уснула было в беседе с фрейлинами — рассуждали, какой цвет пристойней для придворного траура, — и та, наконец, пробудилась да послала сказать царевне: мол, и сама она голодна, и что, в её-то лета бывало, царевны, едва очнувшись от чар, тотчас являлись к родителям с поклоном.
Флоримонд, не забыв благонравия, подал царевне Авроре руку. А она уж в уборе светлом, искрящемся — хоть сейчас на престол, воистину царевна. Взялись за руки, спустились по широкой, парадной лестнице в большую палату, где государь с государыней уже ожидали их с распростёртыми объятиями. Обняли Аврору крепко — радость-то какая: жива, здорова, пробудилась! Потом и к Флоримонду обернулись — приветили ласково, благодарили за храбрость да доброе сердце.
Скоро все чинно перешли в столовую палату, зеркалами сияющими убранную. Столы ломились от яств, государевы музыканты играли сладко на скрипках да флейтах. И наполнился весь дворец смехом да весельем — будто сама весна воротилась. А как только гости стали доедать последнюю крошку, так и подоспело чудо-причудо — такое, что и без того дивный день сделало бы втрое радостней.
Пока же смех и музыка разливались по палатам, принц Флоримонд будто ничего и не замечал — кроме лучистой Аврориной улыбки. Так рад он был быть подле неё, что и про дружину со свитой позабыл, и про родителей своих, которые, почитай, к тому часу едва не изошли тревогой. Но государь, Аврорин батюшка, был муж разумный да рассудительный: ведал он, что всем будет спокойней, коли род Флоримонда сейчас же добрую весть услышит.
И велел государь, ещё до трапезы, подать к нему быстрейшего вестового. — Ступай, — говорит, — во весь опор, да объяви государю-отцу принца Флоримонда: жив его сын, цел и весёл, и приключилась здесь дивная приключина. Вестовой — не мешкая! — пустился в путь, и в зачарованной чаще сучья да колючий терн перед ним сами собой в стороны раздвигались, как то же было и при Флоримонде. Скоро выбрался он к опушке, где целый отряд людей тщился путь сыскать. А меж них — старый государь, отец Флоримонда, и вид у него озабоченный, сердце тревогой изведено.
Возвестил вестовой радостную весть — и наполнились глаза старого государя слезами отрады. — Сын мой жив! — воскликнул он. — Веди же меня к нему немедля! — И повёл вестовой его тропой верной; а зачарованный лес распахнулся и пропустил, не чиня препятствия. Добрались до дворца — их встретили с приветной улыбкой да мягким словом.
Сошлись оба государя в великой палате; и хоть каждый немножко стеснялся, однако же обрадовались они встрече. Рук друг другу подали, рядом уселись на помосте, глядят — дети их смеются да меж собой ласково беседуют. Заговорил первым старый государь, Флоримондов отец: — Стар я стал, — молвил он тихо. — Давно правлю, а ныне уж одно мне на сердце: видеть сына своего счастливым.
Улыбнулся в ответ Аврорин батюшка, кивнул. — Думаю, того-то мы друг другу и обещать можем, — сказал он, поглядывая на молодых, что так рядышком хороши да довольны. — Лишь бы дети наши были целы да веселы — в том вся цена.
И порешили оба государя, что пора новым началам. Тут же, не откладывая, постановили: быть свадьбе — жениться принцу Флоримонду на царевне Авроре, а править им вместе, в согласии, чтоб обоим царствам прибыло радости и света.
По трапезе по всему дворцу поднялось радостное хлопотанье. Архиепископ, что наконец дочихался, принялся приуготовлять домовую церковь к светлому венцу. Государыня-мать помогала Авроре с её искрящимся убором, а первая фрейлина подбила подушки да опустила пологи в царской опочивальне.
Венчание вышло и вправду чудесное. Государевы музыканты играли сладко да ласково, а весь двор сбежался поглядеть, как принц Флоримонд да царевна Аврора клянутся любить да беречь друг друга во веки веков. Оба государя и государыня стояли рядом гордо, и глаза их радостью сияли.
А как за окнами звёзды замерцали, молодых проводили в тёплую опочивальню, где они всё беседовали да смеялись до глубокой ночи. Авроре и невдомёк было: будто всё ещё сон её держит, да только сон на сей раз — счастливей не сыскать.
Наутро принц Флоримонд взял Аврору за руку, и вышли они вдвоём на ясное солнце. Народ градской ликовал, шапками махал: рады были видеть свою царевну пробудившейся да весёлой, да и нового, храброго принца приветствовать. С того дня правили принц Флоримонд и царевна Аврора в согласии, с милосердием да мудростью, и наполнилось всё царство миром да смехом.
И хоть память о злой фее — высокой да статной, с длинными чёрными кудрями, фиалковыми очами и острой, таинственной усмешкой — ещё жила в сказах, все ведали: любовь да отвага наконец-то сокрушили её чары. А саму фею, в тёмно-зелёном платье с чёрными кружевами и с серебряным жезлом со светящимся кристаллом, более в том царстве не видали.
Так и жили-поживали принц Флоримонд да царевна Аврора долго и счастливо — в кругу родных, друзей и всей тихой магии нерушимой любви. И всякий раз, как солнце лилось в палаты через окна, казалось, пляшет оно от радости — точь-в-точь как сердца всех, кто там обитал.
Вот и сказке конец.
